Спектакль знаменитого на всю Европу латышского режиссера можно недолюбливать, но сложно хотя бы втайне им не восторгаться
У этого громкого, уже на стадии репетиций, проекта Театра наций наряду с массой априорных поклонников имелись, конечно, и злобные недоброжелатели. Вот, дескать, позвали латыша на Шукшина. Евростандарт, итить его за ногу!.. В Сростки всем гуртом, понимаешь, отправились, вместо того чтобы ремонт собственного здания до ума доводить…
И надо сказать, приблизительно первая треть почти 3,5-часового представления, премьера которого прошла в рамках фестиваля NET, льет воду на их мельницу. Нет, на сцене все очень мило, талантливо, даже празднично: яркие цветастые платья, смачное лузганье семечек со сплевыванием кожуры прямо на свежий планшет (в русском театре на это вроде как испокон веку было табу, о чем варягу Херманису, должно быть, неведомо!), мягкая имитация простонародной речи у «комментаторов», хлопотание лицом у «действующих лиц».  Перед нами неторопливо — даже слишком — разворачивается этакое непритязательное полупрочтение-полуисполнение прозаического текста, вошедшее в современный сценический обиход с легкой руки режиссера Марины Брусникиной.
А потом, товарищи дорогие, где же обещанные звезды? Эта практически неразличимая поначалу среди условного деревенского «хора», намертво слившаяся с ним деваха — это что, неподражаемая Чулпан Хаматова?! А это тело, лежащее на длинной скамье лицом к заднику и старательно, при этом смешно, конечно, имитирующее беззубое стариковское шамканье, — выходит, блистательный Евгений Миронов?!! После своеобразного вступления, все становится на свои места. Примы выдвигаются на первый план и, к восторгу зала, разыгрывают пару уморительных семейных сценок, не скупясь на шарж и гротеск. Все это — трудно отогнать от себя предательские поползновения мысли — достойно, наверное, легендарных мхатовских «отрывов» в «Летучей мыши». Но чего, в таком случае, ради было тащиться в Сростки и дорогое во всех смыслах время терять? Ах вот оно, понятно зачем: каждый из десяти рассказов разыгрывается на фоне больших сменных «бигбордов» с портретами нынешних шукшинских земляков, в большинстве случаев являющих собой колоритнейшие прототипы действующих персонажей.  Фотографии выполнены художницей Моникой Пормале первоклассно, однако сценический «контекст», наложенный на беззащитное позирование сросткинцев перед камерой, наверняка вынудит особо бдительных к проявлению русофобии зрителей принять охотничью стойку.
Понемногу создается устойчивое впечатление, что из классической некрасовской оппозиции «ты и убогая, ты и обильная» создатели спектакля взяли только первую часть, расслышав в шукшинском слове «чудики» лишь ироническую, даже злую усмешку. И в своем Броньке Пупкове из знаменитого «Миль пардон, мадам» худрук Театра наций делает упор на перманентном «Прошу плеснуть!», оставляя за кадром и испепеляющую жажду подвига, и безудержную фантазию, перешедшую в явь, и, наконец, мощный антивоенный пафос. Когда наблюдаешь за филигранным мироновским «номером», на память приходит истинно трагикомический Бронька Евгения Лебедева или Виктора Авилова. И тут вроде бы наступает самое время слегка приуныть, если бы...  Если бы уже в следующем рассказе, «Игнаха приехал», вдруг не разлилась полноводным потоком, не окутала плотным облаком подмостки невыразимая, точнее, трудновыразимая нежность. А в химическом составе спектакля вдруг не обнаружились бы и шукшинская светлая грусть, и его несентиментальная теплота, и поэтичность, и трепетность. А вдобавок гоголевская тема «маленького человека» и выявленная Тютчевым извечная наша вневременная «особенная стать». На этих мягких полутонах, моментально взятых на диво подвижным исполнительским октетом, а не одними только  первыми скрипками, и завершилось первое действие. А во втором на нас буквально обрушиваются пять могучих аккордов форте, пять мощных ударов в виде мастерски подобранных, подогнанных одна к другой историй. Они повествуют о странностях любви по-русски и о свойствах расейской страсти; об особенностях национальной философии, духовности, иррациональности, которые Шукшин умел так мастерски подметить. При этом не скажешь, что характер действия как-то радикально поменялся: комиковать продолжают — мало не покажется. Чего стоит одна только незабываемая фигура «сельского Сократа» Глеба Капустина: Миронов играет героя рассказа «Срезал» в одеждах такого объема, что рискнет надеть на себя далеко не каждый уважающий себя мастер детских утренников. И как он элегантен в них, какие антраша выделывает, насколько гадок этот самый Глеб Капустин (глаз не отвести!) и насколько победительно жалок.
Видно, как ликует в спектакле актерская природа, как поет душа. При этом Миронов с Хаматовой, феерически перевоплощаясь во все новых и новых «чудиков», ухитряются не забывать ни о сквозном действии, ни об остранении, которое — понятно почему — было так важно для Херманиса.
И в качестве специального бонуса в самом финале дружно и слаженно растянутся в руках артистов меха восьми гармоник, выдающих на бурных аплодисментах зажигательный наигрыш. Срезают наповал! Все счастливы! Жизнь удалась! Становится ясно, что мы имеем дело с подлинно демократическим, вослед Шукшину, произведением; со спектаклем, который привлечет все без исключения зрительские категории. С коммерческим, в позитивном звучании этого слова, продуктом.
Можно определенно сказать, что перед нами спектакль высочайшего класса, которым трудно, хотя бы втайне, не восторгаться. |
Перед нами неторопливо — даже слишком — разворачивается этакое непритязательное полупрочтение-полуисполнение прозаического текста, вошедшее в современный сценический обиход с легкой руки режиссера Марины Брусникиной. 
Фотографии выполнены художницей Моникой Пормале первоклассно, однако сценический «контекст», наложенный на беззащитное позирование сросткинцев перед камерой, наверняка вынудит особо бдительных к проявлению русофобии зрителей принять охотничью стойку.
