 Стефан Брауншвейг прославился в 1992 году постановкой «Вишневого сада» — кстати, приезжавшего как-то раз в Москву. Автор многочисленных спектаклей по Чехову, Брехту, Клейсту, Бюхнеру, Ибсену, а также по современным Ханоху Левину и Оливье Пи, в настоящее время режиссер занят многолетним и дорогостоящим франко-австрийским проектом — постановкой тетралогии Вагнера «Кольцо нибелунга». С 2000 года Брауншвейг руководил Страсбургским национальным театром и Страсбургской школой драматического искусства. В этом году он перешел работать в парижский Театр де ля Колин, а показанный осенью на прославленной сцене «Одеона» «Тартюф» — последняя страсбургская постановка Брауншвейга. Так сказать, «прощальная гастроль». Режиссер готовил ее с 2003 года, когда после поставленного им мольеровского «Мизантропа» он увлекся поиском точек соприкосновения между его героем — человеконенавистником Альцестом — и героем «Тартюфа» Оргоном.
 У Брауншвейга дом Оргона — просторная медицинская палата с единственным мягким креслом и широким плазменным телевизором на стене. Входная дверь с кованым распятием, прикрывающим глазок. Сверху зарешеченные окна, за ними синеватый газовый свет. Спектакль начинается с немой сцены: огорошенные члены Оргонова семейства, одетые попросту, по-домашнему, выглядывают повсюду из открытых дверей и застывают в устрашающих позах. По телевизору тем временем показывают порнографию. Затем все резко погружается в темноту, и зрительский слух подвергают короткой шоковой терапии высокими килогерцами.
 Cтефан Брауншвейг так объясняет свое фрейдистское прочтение Тартюфа: «В пьесе все построено на чувстве вины, возникающей из-за боязни секса. Именно поэтому речи Тартюфа, постоянно твердящего, что секс — самая грязная вещь на свете, и становятся официальной идеологией в доме Оргона». Тартюф — кривое зеркало Оргона, чья чрезмерная религиозность происходит от сексуальной неудовлетворенности и комплексов. Все в спектакле подчинено этому упрямому взгляду на пьесу Мольера: костюмы, сценография, реквизит. Дом Оргона изобретательно «растет» по ходу действия. Тартюф (Клеман Брессон) в нарочитой религиозной позе ожидает на свидание Эльмиру (Полин Лориар), как вдруг стена дома начинает двигаться, открывая проход, в котором возникают ее медленно спускающиеся соблазнительные ноги в чулках. Когда же Оргон (Клод Дюпарфе) уличает своего врачевателя души, дом Оргона продолжает «расти», открывая на этот раз свой насквозь гнилой фундамент.
 Впрочем, если бы взгляд на классическое произведение сквозь подзорную трубу психоанализа был единственным достижением спектакля Брауншвейга, о нем, пожалуй, не стоило бы говорить и думать всерьез. Но, кроме концепта, в «Тартюфе» есть еще и великолепные актерские работы. Особенно хороша госпожа Пернель в исполнении Клер Вотийон, игравшей еще в 1970-х годах у Антуана Витеза. Да и сам Брауншвейг в конце 80-х был его любимым учеником. И надо отдать должное школе Витеза: никакие интеллектуальные ухищрения и утонченные технологические затеи не отменяют у Брауншвейга подробную работу с актерами. Александрийский стих требует долгой отработки исполнительской техники, иначе актерам невозможно держаться внутренней логике метра и при этом, как говорил Луи Жуве, «играть на зрителя». Артисты Брауншвейга техникой владеют безупречно. Они тонко балансируют между концептом, декламацией и актерской буффонадой. Появляется, например, на сцене Клеант (Кристоф Бро), чистенький буржуазный парижанин в приталенном пиджачке и джинсах, размахивающий пакетом с круассанами, — и сразу вспоминается, что «Тартюф» — комедия. И зал смеется, отвлекаясь ненадолго от мощной фрейдистской подоплеки изящного действа. |
