Режиссер А.Прикотенко

СПбГАТИ Аудитория №51

Пролетая над богоугодным заведением

Катастрофа локального масштаба.

Старые изорванные пожелтевшие матрасы, покрывающие стену и пол, железные кровати, застеленные одеялами в клеточку – рядовая палата с «заботливыми» санитарами и «выздоравливающими» пациентами. Она кажется продолжением проецируемых в начале и конце спектакля полуразрушенных церквей, обшарпанных коридоров среднестатистических больниц – богоугодных заведений. Полет фантазии именно над этими «местами» и обещает нам название на афише.

Начинается действие, и герои гоголевского «Ревизора» становятся то пациентами этой психиатрической больницы, то их же бредом. Антон Антонович Сквозник-Дмухановский, городничий, по сверхсюжету А.Прикотенко становится буйным пациентом, и вся происходящая история –фантом именно его воспаленного сознания. Режиссер чередует «реальную» жизнь пациентов в палате и бредовые ведения Антона Антоновича. Поэтому есть «реальные» персонажи – санитар Карпыч, пациент Призывник, губернатор Антон Антонович, его жена и дочь Есть и воображаемые – все гоголевские чиновники­. Но каждый «реальный» герой как в кривом зеркале отражается в сознании губернатора; в преследующих его галлюцинациях  реальность и выдумка причудливо переплетаются. Сам губернатор преображается в городничего, санитар – в слугу Осипа, грубый Призывник становится манерным Хлестаковым нетрадиционной ориентации, а жена и дочь Антона Антоновича принимают облик трансвеститов.

Как Гоголь в «Ревизоре» отобразил проблемы своего времени, так и Прикотенко в спектакле показал нашу современность. Появляются геи и трансвеститы, спущенные штаны и обнаженная натура, мат и народные хиты вроде «Алла, что ты делаешь Алла…». Безусловно, все эти печальные особенности нашего времени преувеличены и порой перехлестывают привычные границы. Из-за чего некоторые зрители недоуменно пожимают плечами… а некоторые восхищенно хлопают и кричат  bravo.

Режиссер использовал средства выразительности свойственные «новой драме» – театральному направлению последнего десятилетия. Её появление в размеренной жизни театра было похоже на взрыв бомбы и привлекло большой интерес, как зрителей, так и критиков. Подобная катастрофа произошла и в стенах нашей академии. Прикотенко в непривычной для не подготовленного зрителя форме обличил болезни нашего века: гомосексуализм, демонстрацию обнаженного тела и мат, которые стали нормой жизни. Все эти проблемы в спектакле гиперболизированы, но и это оправданно режиссерским сверхсюжетом: больному сознанию свойственно вычленение отдельных деталей жизни и преломление их в особую реальность.

Часто именно такие «взрывы» и «катастрофы» заставляют нас остановиться и оглядеться вокруг. Тогда невольно возникает вопрос: почему то, что шокирует нас на сцене, в повседневной жизни мы принимаем как должное?

Время идет, театр меняется, и еще не известно какие сюрпризы ожидают нас впереди.

Надежда Зун.

Богоугодное заведение открыто.

Объектом обсуждения последних недель, бесспорно, является новый спектакль Андрея Прикотенко, случившийся в 51 аудитории. Радостно осознавать, что нас еще можно чем-то удивить, и тем это радостнее, что часто стали слышны разговоры про плесневение и медленное погружение в болото всей театральной жизни Петербурга. А вот и нет, господа. Новое поколение актеров и режиссеров способны на эксперименты, ищут новые формы и пытаются ответить на проклятый, но вечно актуальный вопрос – «А что сегодня есть театр?».

Возмущение и недоумение у одних вызывает неожиданная трактовка Гоголя, именно это же вызывает и бурный восторг у других. Уже такая полярность мнений заставляет насторожиться: ведь как известно это является одним из признаков хорошего спектакля. Возможно, если бы в основе была пьеса Вырыпаева или Данилы Привалова, то возмущений было бы меньше, но ведь нас заботливо предупредили, что это фантазия на тему пьесы Николая Васильевича. А предупреждены, значит вооружены. Тем не менее, Прикотенко пьесу не сломал и даже, по моему мнению, попал в эстетику Гоголя. Перед нами фантасмагорический мир, жизнь, вывернутая наизнанку, сумасшедший бред. А это, между прочим, о реалиях нашей с вами жизни.

В спектакле существует два мира, две реальности, два текста – интересно, как они сплетаются друг с другом и взаимодействуют. Именно это взаимодействие и рождает новые смыслы, которые возникают совершенно неожиданно.

С самого начала нам дают понять, что речь сейчас пойдет о российской действительности. На установленную на планшете сцены декорацию проецируются виды обычного небольшого города: полуразрушенная церковь, маленькие улочки, местный сумасшедший дом и его обитатели. И вот свет дается на сцену и перед нами палата одного из богоугодных заведений. Слева, на кровати – Steffan Razin, он же - Степан Ильич, он же «ружье», которое в конце выстрелит. Справа – городничий, он же сумасшедший губернатор. Половина происходящего на сцене – проекция его бреда, в котором полуголые чиновники принимают Хлестакова за ревизора, другая половина – реальность, которая проходит в сумасшедшем доме: санитар, берущий взятки, плачущая жена и дочь-подросток.

Вот появляется Хлестаков, которого городничий застает на унитазе, но тот подавляет свое смущение и никак не хочет надевать штаны. В реальности же Хлестаков превращен в «косящего» от армии призывника, который постоянно ругается матом. Но это еще ничего, сцена, в которой чиновники дают взятки Хлестакову, практически превращена в   гомосексуальную оргию. Сигареты, шампанское, девочки, они же мальчики – всё смешалось в голове у несчастного губернатора. А ведь это его ожившие страхи или фантазии, в том числе и агрессивная жена, обвиняющая его в своей загубленной жизни.

Постепенно всё начинает превращаться в фарс и гротеск, в финале Степан Ильич становится неким вестником – в вицмундире и с парой белых крыльев за спиной…