Лучшие московские спектакли поставлены известными московскими режиссерами и двумя заехавшими к нам иностранцами. Новых имен в столице опять не обнаружено1. «Рассказы Шукшина»
Театр наций, режиссер Алвис Херманис
В «Рассказах Шукшина» мы обрели универсальное театральное зрелище, которое, в сущности, может примирить отчаянного западника и яростного славянофила, любителя продвинутого артхауса и певца простых театральных форм. Тут нет никакого фирменного аутентизма (кирзовых сапог да шапок-ушанок), в котором Херманис большой мастер. Никакого обличительства и социального подтекста. Известный режиссер, заехавший к нам из соседней Латвии, заставил нас нашу же родину любить. Он явил нам Россию почти берендеевым царством (ведь герои Шукшина при всей их подлинности немного сказочные, и в чудиках его так много от Ивана-дурака), но явил так, что оно не кажется ни приторным, ни фальшивым. У него не шиловско-глазуновское, а жизнеподобное и симпатишное лицо. В каком-то смысле он попытался сам стать Шукшиным. Взглянуть на мир и на героев рассказов его глазами. Показать нам людей такими, какими мы хотим их видеть. Он, как и весь этот спектакль, доказал, что перегородки между нами — мнимые, что в какой-то своей основе мир един и при всей трагичности все же населен добрыми людьми и наделен возвышенным смыслом.
2. «Опус №7»
«Школа драматического искусства», режиссер Дмитрий Крымов
Каждый новый спектакль Крымова в Москве теперь ожидают с предвкушением, которое, как правило, не обманывает. Так произошло и в этот раз. Ибо, пойдя заведомо торным и, как кажется, гибельным путем, Дмитрий Крымов все же умудрился уцелеть. Все тематические векторы его спектакля (в первой — тема холокоста, во второй — еще более опасная тема художника и власти) не просто избиты. Они истасканы, измочалены современным искусством. Этот тематический секонд-хенд заведомо чреват стилистическим. Тут не только свое собственное слово — чужие слова начинаешь рефлекторно повторять. Но фантазия художника (точнее художников, ибо команда Крымова — это уже сплоченный коллективный разум), подобно герою, отправившемуся на поединок с Кощеем Бессмертным, все же поразительным образом выходит победителем из смертельной схватки. В «Опусе №7», кроме предсказуемых и рефлекторно повторяемых слов и образов, есть и другие — свежие, сильные, мощные. И в памяти останутся именно они. Разве забудешь, как во второй части огромная дородная кукла в расписном платке (Уродина-мать) будет холить маленького человека в очках (Шостакович). Или как тени, застывшие на грязноватой, из картона склеенной Стене Плача (художник Вера Мартынова), вдруг вступят в трехмерный мир людей и реальных объектов. В похожем на синематограф подземном царстве усилием нашей памяти и нашего сострадания эти тени могут, подобно Эвридике, вдруг вернуться на землю. А в картонной перегородке можно прорезать щель, и оттуда явится вдруг тугая человеческая плоть. И ветер истории хлынет в распахнувшиеся вдруг окна Стены, засыпав сцену и зрителей превратившимися в газетные клочки обрывками чужих воспоминаний.
3. «Подпоручик Киже»
МХТ им. Чехова, режиссер Кирилл Серебренников
Мало кто в нашем театре так владеет театральным языком (то есть материализацией своих мыслей с помощью собственно сценических средств — света, звука, реквизита, массовки), как владеет им Серебренников. Даже удивительно, почему этот прирожденный формалист прежде не обратился к прозе 20-х годов. Это, как ни крути, его время. А Тынянов, создатель формального метода в литературоведении и склонный к дерзким экспериментам прозаик, — его автор. Даже слишком его. Взявшись за шедевр Тынянова, Серебренников продемонстрировал все возможные грани своего формализма и призвал на помощь все подручные средства постановщика: музыку, пластику, вокал, — отчего спектакль немного напоминает чердак, доверху заваленный театральными находками изобретательного режиссера. Но некоторые находки и идеи тут самой высокой пробы.
Россия явлена в «Подпоручике Киже» не как страна канцелярщины и казенщины, а как место всеобщего морока и бесконечной, бессмысленной мороки. Сценическая среда спектакля отсылает разом и к Гоголю, с которым Тынянов литературно породнен, и к Беккету, которого он предвосхищает. В этом странном пространстве можно запросто встретить собственный нос, а можно бесконечно ждать Годо. Абсурд укоренен в самом составе отечественной жизни. Она и без торопливых писарей полна оборотней и страшноватых фантомов. Одна из самых сильных сцен спектакля — когда Павел решает проинспектировать просторы своей огромной империи и требует убрать с глаз долой «потемкинские» пейзажи (в спектакле они представлены плюшевыми ковриками с оленями и деревцами, апофеозом советского китча). И тогда из закулисья заиндевелой российской жизни на него начинают надвигаться почти босховские уроды. Они наступают на несчастного императора, как вражеская армия, притаившаяся до поры до времени в каком-то сказочном (на ковриках нарисованном) лесу. Вот она, Русь-матушка, без «потемкинских» пейзажей и прикрас. Извольте полюбоваться!
 4. «Река Потудань»
Студия театрального искусства, режиссер Сергей Женовач
Из всех произведений Платонова Женовач — конечно же, не случайно — выбрал не социальную утопию, а рассказ о любви, в котором важен не расчеловеченный социум, пытающийся в едином порыве победить природу, а скорее сама вочеловеченная природа. Но даже такого Платонова Женовач все равно предельно утеплил, одомашнил и несколько упростил. Изящный минимализм этого спектакля (тут всё, даже зрительские сидения, сделано из свежего — кажется, еще пахнущего древесиной — дерева) напрочь лишен суетности. И той, что неизбежно оплетает зрителя в жизни, и привычной сценической. Ни музыки, ни мощных сценических метафор, ни экстраординарных событий, ни даже ярких каких-нибудь цветовых пятен нет в этом спектакле. Он держится на длинных паузах, на искренних интонациях артистов. Сценическая жизнь течет естественно и привольно, как сама река, которая, хочет она того или нет, впадает в море и тем уже хороша.
Но самый важный эпизод великого платоновского рассказа у Женовача удивительным образом опущен. Неожиданная трактовка Платоновым аскезы, которая позволяет не Бога узреть, а вернуть любви ее земное измерение, оставлена в стороне. Здесь рассказывают не библейскую притчу о великой оттаявшейся любви, а очень простую и почти сказочную историю о хороших людях, которые согревают друг друга душевным теплом и тем самым побеждают все трудности. Женовач тут не конгениален Платонову, но, как всегда, верен себе: он отметает из литературы трудные и темные места, чтобы отыскать красоту в простоте. И уже в который раз заставляет нас поверить, что она там есть.
|
