Театр необходим для внутреннего роста, актерского и человеческого. Это огромная работа над эгоизмом. В кино есть дубли, а в театре нет дублей, ты выходишь – и пожалуйста.

О спектакле "Дядя Ваня" в Театре имени Моссовета в постановке Андрея Кончаловского:
До этого предложения я думал, что не дорос до Чехова, думал, года через 3-5 может быть. Я слишком дворовый, рабочий паренек – Чехов совсем другой. Когда я рассказал Андрею Сергеевичу о своих опасениях, он мне сказал: "Либо ты делаешь какие-то вещи и идешь вперед, боишься, но идешь вперед; либо ты опасаешься, ничего не делаешь, но стоишь и откатываешься назад". А вопроса такого не стоит – конечно, только вперед. Я говорил Андрею Сергеевичу: "Как-то же мы будем возраст играть?" Он говорил: "Нет, никак". Даже хотел сначала без всего: без бороды, без легкого грима. Но потом мы стали произносить в тексте: "40 лет" вместо "47".

О съемках в фильме "Утомленные солнцем 2" режиссера Никиты Михалкова:
Никита Сергеевич настолько точно знает, что ему нужно. Актеру – мне, по крайней мере, – пришедшему на площадку, читавшему до этого свой эпизод, сложно себя соотнести сразу. Он ломает весь этот лед между тобой и персонажем, и сразу показывает, как он это видит. Фантастически показывает! И способный актер сразу понимает, что он хочет, - нет уже момента стеснения, ты сразу включаешься на 150 процентов.

О фильме "Счастливый конец":
Для этого фильма я очень сильно готовился, четыре месяца не выходил из зала, готовил свое тело. По-моему, оно было у меня в очень хорошем состоянии. И два месяца я занимался стриптизом. И, в конце концов, я почувствовал, что этот мой герой Павел Давыденко, звезда стриптиза, как-то проник в меня. Это было ужасно. Когда я это увидел, взял этот костюм и сразу выбросил, перестал заниматься. Потом у меня была жуткая депрессия.
Были некоторые проблемы в сценарии, но, на самом деле, фильм получился далеко не самый плохой. Там была абсолютно четко выраженная мораль, очень правильная мораль, что не надо так делать, надо быть цельным человеком.

О съемках обнаженным для промо-постеров фильма "Счастливый конец":
Это абсолютно жуткая история. Эти фотографии мы делали для внутреннего использования. Плакаты этого персонажа, Давида, должны были висеть где-то на четвертом-пятом плане в кино, поэтому это было сделано достаточно дешево. Мы сняли и забыли. И потом вдруг я увидел это в журнале. Я был в ужасе. Я ходил месяц с таким ощущением: если бы я встретил того человека (в журнале еще было интервью), я бы разбил ему голову. Конечно, мы подали на них в суд.

О режиссере Нине Чусовой:
Мы очень близкие друзья. Я крестный ее сына. Я считаю, что она вообще сделала меня. Когда я поступил на первый курс, меня никто серьезно не воспринимал. Она дала пару этюдов, и потом пошло-поехало. Мне с ней всегда сложно было репетировать, потому что она от самых близких требует больше, чем от других. Эти постоянные крики: Нина достаточно деспотичный режиссер на площадке. Она нарочно это делала – таким образом что-то доставала из меня.

О спектакле "Портрет" в Свободном театре Нины Чусовой:
Сюжет там известен: художник Чартков находит деньги, в связи с чем и начинаются эти все пертурбации. Когда мы начали репетировать эту пьесу, и я нашел кучу материальных благ (не буду говорить что). Это была такая удивительная параллель.

О сериале "Дело о Мертвых душах":
Из восьми серий у меня семь любимых эпизодов, под которыми я подпишусь. Все остальное мы немножко недотянули: не было достаточно репетиций, не было подготовки.

О съемках в фильме "Брестская крепость":
Когда ты смотришь на фотографии людей 1941 года – они абсолютно отличаются от нас. Было очень сложно приезжать в шляпе, в очках в Брестскую крепость, переодеваться – тебя гримировали, и ты должен был произносить этот текст. Я произносил этот текст и не верил себе. И это было жутко.

О не утверждении на роль в фильме А.Стриженова "От 180 и выше":
Не то, чтобы я великий спорщик – я думаю, что спорить бесполезно. Так как я уже был утвержден, мы со Стриженовым начали говорить о каких-то деталях, и я стал, размахивая руками, что-то говорить. Как оказалось потом, это была последняя капля. Вдруг я узнал, что меня нет в этом кино.

О родителях:
Они рабочие люди, всю жизнь работали на заводе "Красный котельщик". Папа – фрезеровщик. Мама работала в лаборатории, светила большие котлы, большие трубы на предмет швов и всякого брака.

О своем таганрогском говорке:
Я не понимаю, от чего это зависит – меняется речь. От настроения, наверно. Я работаю над этим практически каждое утро. Особенно когда мы репетировали "Дядю Ваню", там уж никак невозможно это было.