Я очень часто вижу артистов балета, наделенных хорошими физическими данными, но он выходит, и ты понимаешь, что перед тобой какой-то дурак. Он знает, что красив, и такое ощущение, что он все время на себя смотрит со стороны. А бывает, выходит засуженный человек и кроме позиций, которым он обучился в школе, ничего не знает, забывая о том, что все эти позиции – подготовка к танцу, но еще не сам танец.
О руководстве Большим театром:
Я несколько часов провел в Белом доме, меня уговаривали стать не директором Большого театра, а только заняться балетом. А мне это было неинтересно. Мне было интересно собрать Большой театр, сделать его таким, каким я его видел, когда все были бы завязаны в единое целое. Екатерина Сергеевна мне тогда сказала: "Ты знаешь, чем это закончится? Ты пришел отдать себя этим людям – никто потом не скажет "спасибо"". Никто никогда не покорит Большой театр. Вы не можете одновременно занять своей идеей, сделать единомышленниками все 2,5 тысячи человек. Тот, кто не отдает этому делу всего себя: свое сердце, свою кровь, свои страсти, свои эмоции, – тот будет работать долго. Я был наивный утопист. Большой театр для меня был всем, это был мой родной дом. Я пришел отдать им себя. Я сначала не хотел ни зарплаты, ничего. Долгое время я вообще не получал зарплату – все отдавал и отдавал. Но когда один раз я заикнулся об этом, мне сказали: "Ты что! Больше, пожалуйста, не говори этого никогда, люди не поймут. Это значит, что у тебя есть что-то такое большое, что ты с радостью эти крохи можешь отдать вот так, не глядя".
Об Анастасии Волочковой:
Волочкова у меня танцевала "Лебединое озеро", которое я тогда ставил, и танцевала очень хорошо. Сами критики видели, что она хорошо танцевала. Все началось потом. Действительно она была тяжеловата для балерины, для партий, в которых танцевала. С ней вообще было трудно работать, поэтому Катя ушла от нее. Вы сидите, я вижу ваши глаза, и мне кажется, что вы проникаете в мои мысли; когда наступает ваш спектакль, вы уже все пересказываете своими словами так, как вам заблагорассудится. Так продолжалось года полтора, и это не понравилось Кате. Вот такая подача себя: с вызовом, самолюбование – это Кате претило всегда в балеринах.
О балете и шоу-бизнесе:
Многие талантливые люди, которым кажется, что быть на гребне волны – обязательное условие их существования. Как правило, все равно потом в ней и гибнут - как артисты и как профессионалы. Кто не знает Колю Цискаридзе? Его видят постоянно и на одном канале, и на другом, и на третьем. Практически это уже человек, вырвавшийся из своей профессии и ставший просто-напросто шоуменом. Наверно, это хорошо для него, потому что его везде узнают, везде хотят видеть. В свое время у нас не было других соблазнов, поэтому говорить: "Знаешь, Коля, не надо этого делать", - я не имею права. Все это делают: сейчас время такое. Теряет ли на этом искусство? Мне кажется, теряет. Не такими глубокими становятся те образы, которые ты потом делаешь.
О своей беспартийности:
Я не был членом КПСС. Мы с Катей все время придумывали какие-то причины, по которым не могли вступить в партию. Мне говорили: "Поймите, вы с вашей честностью, с вашим великодушием, с вашей открытостью, с вашим знанием театра – такие люди нужны партии. Вы сами говорили, что много проходимцев – так вот, чтобы их не было, вы должны вступить". Это длилось годами. Наконец, я просто сказал: "Не хочу", - и на этом все закончилось.
Об изгнании Ростроповича и Вишневской из Советского Союза:
Нас с Катей вызывали к директору и сказали, что надо подписать письмо. Но мы категорически сказали: "Нет, этого письма мы подписывать не будем". Больше я об этом никому не говорил. Я не был близко знаком ни со Славой, ни с Галей. Мы постоянно виделись, но дружеских отношений не было. Прошли годы, а потом, когда Слава уже приехал сюда, он сказал: "Володя, я-то знаю, что вы с Катей не подписали". Я подумал: "Откуда он знает?"
О поездках за границу:
Когда первый раз мы приехали за рубеж, в Англию, нам сказали: "Ни в коем случае вы не должны ходить на спектакли Нуриева". Мы тогда просто сказали: "Лучше отправляйте нас обратно, потому что мы считаем обязательным для себя смотреть наших товарищей по искусству. Это необходимо для нашего же блага". И в посольстве нам сказали: "Вы сходите, но не афишируйте". За нами не особенно смотрели. Теперь я абсолютно убежден, что нам доверяли. Не такие уж они были все глупые люди. Они очень хорошо знали, кто может, а кто не может. Было огромное количество осведомителей, которыми был насыщен и Большой театр.
О возрасте:
Возраст я пока не замечаю. Бывают моменты, но они были и раньше: ни один спектакль не обходился без каких-то маленьких травм. Есть общая усталость, но я не чувствую этих 70 лет. У мамы было шесть сестер, и все они перешагнули 75-летний рубеж. А вот со стороны отца все уходили очень рано, и я никак не думал, что я проживу такую большую жизнь.
