"Кроткая" (по рассказу Ф. Достоевского). Учебный театр на Моховой, малая сцена. Мастерская Григория Козлова. Режиссёр Андрей ГаврюшкинКроткая в спектакле Андрея Гаврюшкина завораживающе живая. Хоть «жизнь» её и протекает за морщинистым, мышиного цвета глазетом, отгораживающем ее от зрителей и беснующегося мужа. Выходит из-за этой пелены героиня Полины Воробьёвой редко.
И всегда с одной лишь целью: посмотреть в глаза своему ростовщику пронзительным, жгущим взглядом, полным тихого укора.Тот, кто по какому-либо стечению обстоятельств не читал «фантастического рассказа», до самых последних минут спектакля не догадается, что всё происходящее — горячечные воспоминания мужа во время бдения над телом шестнадцатилетней жены. Жены, которая кротко выпрыгнула из окна от того, что «не захотела обманывать полулюбовью под видом любви».
Однажды усомнилась в том, что муж её смелый и гордый человек, развеяла сомнения, но жить больше не смогла.Но и те, кто отлично помнит текст, поначалу ощущают: разыгрывают перед нами историю жизни, а не смерти. Это чувство возникает не только от того, что Андрей Гаврюшкин отказался от ретроспективности и пришёл к трагедии лишь в финале. Важнее другое: актёрам и режиссёру удалось убедить, что эти два яростно борющиеся человека не просто любят — они, как ни банально звучит, созданы друг для друга. А между тем, это ощущение парадоксально. Так как в спектакле мезальянс не менее очевиден, чем в рассказе. Персонаж Алексея Потёмкина — изглодавший себя неврастеник со скачущим подбородком, крючковатыми руками и яростно дёргающимися уголками губ… Глядя на него, и впрямь можно поверить в заявленный Достоевским возраст — сорок шесть лет — каждая морщинка высвечена — и критическая масса усталости в глазах.
А героиня Полины Воробьёвой — испуганная гордая девочка, дошедшая до отчаяния. И ни одного момента счастья не показано. Но всё-таки не отпускает детская уверенность: они только по какой-то нелепой случайности мучаются, а на самом деле могут и должны друг друга спасти.Фото — Дарья ПичугинаГероиня окутана светоносной дымкой. Мягкие отблески желтого и голубого, тени складок прозрачной ткани на лице… Её чистота подчёркнута. Чистота, но не кротость. Никакой иллюзии смирения нет. Дерзновенные огоньки в глазах вспыхивают с самого начала и гаснут только вместе с желанием жить.Текст разложен на два голоса. Он — рассказывает историю, она — непрестанно вмешивается; поправляет; предъявляет свой взгляд и свои чувства. Такое конфликтное построение само по себе определяет характер героини. Не может быть кротости в этом протестующем существе, которое так истово хочет быть понятым. Герой говорит ядовито: «люблю горденьких» — и не осознаёт, насколько неуместен и губителен этот суффикс.Обширное потустороннее пространство, в котором обитает героиня, скрыто от зрителей. Высвечена только крошечная детская кроватка. Стены затянуты чёрным бархатом. Из глубины доносятся плачущие фортепианные аккорды (музыка Максима Студеновского). Героя же стена глазета вытесняет к авансцене. К зрителям, которые представляются ему толпой докучливых, почти ненавистных закладчиков (в финале он будет кричать им в исступлении: «Золота! Есть у вас золото?»). Возникает ощущение душной герметичности. Как метафора печально знаменитого чувства «когда некуда идти».Правда, в конце, уже перед самоубийством — прозрачный занавес сдвигают. При этом лаконичность оформления ещё сильнее подчёркивается.
Силуэт чёрного, как будто нарисованного окна, её детская кровать, его конторка. И на конторке этой рядом с заложенной ею иконой стоят счёты… Единственный нефункциональный элемент декораций — затянутый в кашпо аквариум с золотой рыбкой, свешивающийся с потолка. Персонаж Алексея Потёмкина несколько раз стучит по нему. И рыбка, которой тоже некуда уплыть из этого мирка, огороженного сетью и стеклом, начинает трепетать…В ключевые моменты герои берут на себя чужие роли. Он рассказывает о роковом случае, когда не вызвал обидчика на дуэль.
Рассказывает ей, а она, страдая и юродствуя, изображает по очереди всех офицеров полка. Движется на месте — суматошно, как тряпичная кукла, — пародирует их и выплёвывает текст за всех. Такая переакцентировка кажется оправданной. Потому что теперь это её, а не его боль. Бывший штабс-капитан, ростовщик, цитирующий Гёте, смирился со свой ролью и со своей судьбой. А она только сейчас взваливает этот позор на себя, только сейчас начинает постигать.Умрёт кроткая, уйдя в темноту за бархатный полог. И будет кричать оттуда о том, как всё произошло треснувшим голосом служанки Лукерьи. И решение этой сцены окончательно убедит в том, что спектакль зрелый, неординарный и вполне состоявшийся.
Козлов Григорий
|
